Меню Рубрики

Бессонница гомер тугие паруса тип рифмовки

Стихотворение было написано в августе 1915 года в Коктебеле. Включено во второе издание первого сборника Мандельштама «Камень» 1916 г. (первое издание вышло в 1913 году).

В Коктебель Мандельштам приехал в самом конце июня 1915 года и провел в Доме поэта весь остаток лета. Одновременно там в это время жили сёстры Цветаевы, София Парнок, Алексей Толстой и его жена Наталия Крандиевская. Хозяин Дома Максимилиан Волошин в это время находился в Париже.

Формальная тема стихотворения – размышления лирического героя при чтении так называемого Списка, или Каталога, кораблей (νεῶν κατάλογος). Речь идет об «Илиаде» Гомера, Песни второй, стихах с 494 по 759: в них дан подробный отчет о каждом отряде греков-ахейцев, который на отдельном корабле направлялся на Троянскую войну. Эта формальная тема связана с формальным статусом 24-летнего Осипа Мандельштама: на момент написания стихотворения он является студентом романо-германского отделения историко-филологического факультета Петербургского университета (зачислен 10 сентября 1911 года и числится до 1917 года). Формально поэт курса не кончил и диплома не получил, т.е. высшего образования не имел.

Подробное текстуальное знакомство с «Илиадой» и тогда, как и теперь, являлось частью обязательной программы филологического факультета. А чтение Списка кораблей среди студентов-филологов искони считалось лучшим средством именно от бессонницы, с именования которой поэт и начинает свое стихотворение. Итак, есть неформальная проблема (лирический герой страдает бессонницей) и рецепт неформального применения Списка (в качестве снотворного). Однако и в этом смысле помощи от Списка никакой…

Каков же неформальный статус 24-летнего Осипа Мандельштама? В кругу знатоков, в качестве автора «Камня», он безусловно и непререкаемо признан Мастером. Сам Макс Волошин пригласил его пожить в Доме поэта – на этом поэтическом Олимпе Серебряного века! Нестыковка формального статуса лирического героя с неформальным, формального и неформального отношения к античной культуре, вообще к культурному наследию – вот подлинная тема этого стихотворения. Прозвучав ещё в первом издании «Камня» («… И плывет дельфином молодым По седым пучинам мировым»), она теперь, начиная со второго издания, находит новое подтверждение в этом летнем стихотворении 1915 года, мощное и неопровержимое, как шум черноморского прибоя.

Казалось бы, основная мысль этого стихотворения («И море, и Гомер – всё движется любовью») далеко не нова. Уже в первом веке нашей эры апостол Павел полагал, что всё сказанное в мировой литературе по данной теме он подытожил в своем знаменитом пассаже о любви (Первое послание к коринфянам, глава 13, стихи 1 – 13). Новизну же этой мысли (и стихотворения в целом) определяет путь исканий лирического героя, отраженный композицией данной лирической медитации, слагаемой тремя катренами.

Первый катрен – экспозиция и завязка лирического сюжета: лирический герой, мучимый бессонницей, пытается войти в мерный ритм Гомерова повествования. Однако «длинный выводок» ахейских кораблей в воображении современного читателя превращается в «поезд журавлиный», волнующий как эпическим размахом, так и неопределённостью цели: журавли летят на юг, спасаясь от холодов – от чего спасаются или куда стремятся Гомеровы ахейцы?

Поиску ответа на этот вопрос посвящен второй катрен (развитие лирического сюжета). Ответ дан своеобразно – в виде двух риторических вопросов. Вклиниваясь «в чужие рубежи» («как журавлиный клин»), ахейцы повинуются приказу своих царей, чье слово непререкаемо (ведь на головах у них божественная пена, они «миропомазаны»). Цель же самих царей нам известна, их выбор Трои (если верить Гомеру) определен не столько стратегическим местом этого важного порта Эгейского моря (у самого входа в Мраморное), сколько ревностью спартанского царя Менелая (именно у него троянец Парис похитил его законную жену Елену Прекраснейшую) и обидой, нанесенной Элладе.

Третий катрен – неожиданная кульминация и развязка – начинается с неформального, языческого понимания любви: мы как бы не ждали его от лирического героя, формально принадлежащего к иудеохристианской культуре. Оказывается, и Гомер, и морская стихия уступают и покоряются стихии более мощной – стихийной силе плотской любви. Есть от чего испытать культурный шок: «Кого же слушать мне?» Что до Гомера – он не претендует на то, чтоб его слушали (в авторитарном смысле слова). Гомера мы слышали и услышали – но он лишь передал нам (даже самим своим гекзаметром) голос прилива и отлива морской волны, которая, напротив, обладает уверенностью оратора-витии. И тут, в предпоследней строке стихотворения Мандельштама, нельзя не слышать и не услышать переклички со стихотворением вроде бы неблизкого ему Некрасова («В столицах шум, гремят витии…»), и не только с первой строкой этого стихотворения, но и в целом с создаваемым им единым образом (бесконечная стихия поля у Некрасова – стихия моря у Мандельштама).

Само название сборника «Камень» считается анаграммой слова «акмэ», от которого произведено название литературного направления акмеизма, Мандельштам – один из общепризнанных его «столпов», автор не только одного из формальных прозаических его манифестов, но и неформальных – поэтических, одним из которых и является данное стихотворение.

Выбор жанра – лирической элегии-медитации по поводу непреодолимости морской стихии – отсылает к античному корню европейской лирики – элегиям Архилоха.

В этом, как и во многих (особенно ранних) стихотворениях Мандельштама, эпитет – царь и бог лирического сюжета, именно эпитеты передают и логику действия в Гомерову эпоху, и способ ее познания лирическим героем.

Тугие паруса сразу, с первого стиха, наполняют всё стихотворение ветром и штормом. Длинный выводок, поезд журавлиный – метафорические эпитеты создают сравнение ахейских кораблей с журавлиной стаей. Тут же, буквально через строку, навязчивое повторение эпитета – журавлиный клин в чужие рубежи: это вклинивается в пределы троянцев нечеловеческая, неумолимая, стихийная сила – видимо, с таким же тяжким грохотом, как море – к бессильной в своей мысли голове (изголовью) лирического героя.

Море при этом – черное (с маленькой буквы, т.к. речь идет не об описании крымского берега Черного моря, а о вечности), а один из главных атрибутов морской стихии, пена, становится божественным атрибутом древних царей, предающихся стихиям войны и моря, любви и ревности, обиды и мести – вольно и бездумно, внерефлекторно, ибо не имеют «культуры» как опыта рефлексии (не родились еще ни Гомер, ни Архилох).

Стихотворение написано шестистопным ямбом с пиррихиями. Мандельштам не подражает гекзаметру (в русском стихосложении шестистопный дактиль), подчёркивая слияние гомеровских образов с собственной культурой. Рифмовка кольцевая, женская рифма чередуется с мужской.

источник

Творчество Осипа Мандельштама занимает особое место в русской литературе Серебряного века. Его жизнь, как и его произведения, весьма интересна, загадочна и противоречива одновременно. Этот поэт был из тех людей, которые не могут быть равнодушными ко всему тому, что происходит вокруг. Мандельштам глубоко чувствует, в чем истинные ценности и где правда.

Творческая судьба О. Мандельштама – это «поиск слова», которое бы в полной мере выражало внутреннее состояние поэта.

Одним из лучших произведений Мандельштама по праву является его стихотворение «Бессонница. Гомер. Тугие паруса», которое было написано в 1916 году в Крыму.

В этом произведении автор, как и его лирический герой, обращается к древнегреческой эпической поэме Гомера «Илиада». Важно отметить, что Мандельштам не обращается к сюжетной линии этого произведения.

Перед нами оживают картины былых времен. Лирический герой воссоздает в своем воображении древние корабли, которые отправились завоевывать Трою:

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.

Складывается впечатление, что лирический герой перечитывает строки из «Илиады», где список кораблей становится символом силы и мощи эллинов. Что же стало причиной похода их войск против Трои? Дело в том, что сыном царя Трои была похищена прекрасная Елена:

Как журавлиный клин в чужие рубежи, —
На головах царей божественная пена, —
Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам, ахейские мужи?

Картины, возникающие в воображении лирического героя, увлекают его и наводят на размышления. На мой взгляд, автор задумывается над тем, что же является смыслом жизни. В итоге он приходит к выводу, что все в жизни подчинено любви:

И море, и Гомер – все движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит.
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

Только любовь способна пробуждать в человеке самое лучшее. Только любовь заставляет совершать порой неожиданные, но самые верные действия и поступки.

В этом стихотворении автор прибегает к сравнениям. Корабли он называет «длинным выводком, поездом журавлиным». Еще ярче сравнение «журавлиный клин». Но оно имеет под собой и реальную основу. Корабли в те далекие времена, когда выходили в военный поход, действительно выстраивались клином.

Особое внимание так же следует обратить на эпитет «тугие паруса». Он указывает на то, что корабли готовы к выходу в море. Мандельштам также упоминает царей, на головах которых – «божественная пена». Это говорит, как мне кажется, об их величии и силе. Цари здесь уподоблены греческим богам. Кроме того, складывается ощущение, что боги Олимпа одобряют этот поход в «чужие рубежи» за Еленой.

В свое стихотворение Мандельштам так же вводит образ «моря черного», которое, «витийствуя, шумит». Я думаю, данный образ придает стихотворению большую яркость и ощущение реальности происходящего.

Следует обратить внимание и на лексику, используемую в этом стихотворении. В произведении больше всего имен существительных: паруса, корабли, пена, голова, море. Но есть и отвлеченные понятия: бессонница, любовь. Я считаю, что в стихотворении эти слова ключевые, так как они необходимы для понимания его идеи и темы.

На синтаксическом уровне в стихотворении много назывных предложений, особенно в первой строке: «Бессонница. Гомер. Тугие паруса». На мой взгляд, такие предложения вводят нас в мир произведения.

В стихотворении есть также и риторические вопросы. Они говорят об особом состоянии лирического героя. Он находится в задумчивости, в размышлениях, философствует.

«Илиада» Гомера становится для лирического героя чем-то загадочным, непостижимым и прекрасным одновременно. Он чувствует свою причастность к далеким событиям, ко всему мировому процессу.

Стихотворение Мандельштама «Бессонница. Гомер. Тугие паруса» является размышлением героя и поэта об истине, о прекрасном, о смысле жизни, о законах Вселенной. Любовь – вот то, что пробуждает человечество к действиям. В этом, на мой взгляд, и проявляется преемственность поколений.

источник

«Бессонница. Гомер. Тугие паруса» – образец использования античной культуры для размышления над вечной моральной и философской категорией любви. Стихотворение изучают в 11 классе. Предлагаем ознакомиться с кратким анализом «Бессонница. Гомер. Тугие паруса» по плану.

Перед прочтением данного анализа рекомендуем ознакомиться со стихотворением Бессонница, Гомер, тугие паруса. .

История создания – произведение было создано в 1915 г., когда поэт пребывал в Коктебеле. Впервые было опубликовано во втором издании дебютного сборника «Камень» (1916 г.).

Тема стихотворения – Троянская война; сила любви.

Композиция – Стихотворение являет собой монолог-раздумье над заявленными темами. По смыслу оно делится на три части: рассказ о бессоннице, заставившей обратиться к Гомеру, обращение к «ахейским мужам», размышления о любви.

Жанр – элегия.

Стихотворный размер – написан шестистопный ямбом, рифмовка кольцевая АВВА.

Метафоры«сей длинный выводок, сей поезд журавлиный», «всё движется любовью», «море… с тяжким грохотом подходит к изголовью».

Эпитеты«тугие паруса», «божественная пена», «море черное»,

Сравнение«как журавлиный клин… куда плывете вы».

Известно, что Осип Мандельштам был студентом историко-филологического факультета романо-германского отделения. Университет он так и не окончил, диплом не получил, но этот период жизни оставил отпечаток в творчестве поэта. «Илиаду» студенты-филологи изучали в полном объеме. Чтение списка кораблей они считали проверенным средством от бессонницы. Этот факт нашел место и в анализируемом стихотворении.

Будучи студентом, Мандельштам посвятил себя поэзии. Его творения заметили старшие побратимы по перу. В 1915 г. молодой поэт гостил в Коктебеле в доме у Максимилиана Волошина. Здесь и было создано произведение «Бессонница. Гомер. Тугие паруса». Близкие знакомые поэта утверждали, что к написанию стихов его вдохновил увиденный в Коктебеле обломок старинного судна.

Античная литература повлияла на творчество поэтов разных эпох. О. Мандельштам при помощи нее пытается раскрыть вечную философскую тему любви. В центре авторского внимания Троянская война.

Строки стихотворения написаны от первого лица. Таким образом, читатель может проследить за ходом мыслей лирического героя непосредственно. В первой строфе герой признается, что не мог уснуть, поэтому начал читать список кораблей. Он дошел до середины, а далее этот процесс был перерван мыслями о причинах войны. Лирический герой считает, что «ахейские мужи» боролись не за Трою, а за Елену.

В стихе последнего катрена автор выражает ключевую мысль: « всё движется любовью ». Он не против еще поразмышлять над этой философской категорией, но не может найти ответы на свои вопросы.

Стихотворение являет собой монолог-раздумье лирического героя. По смыслу оно делится на три части: рассказ о бессоннице, заставившей обратиться к Гомеру, обращение к «ахейским мужам» , размышления о любви. Произведение состоит из трех катренов, что соответствует смысловой организации текста.

Жанр стихотворения – элегия, так как автор размышляет над экзистенциальной проблемой. Стихотворный размер – шестистопный ямб. Строки объединены кольцевой рифмовкой АВАВ.

Для того чтобы раскрыть тему и показать свое отношение к поставленной проблеме О. Мандельштам использует средства выразительности. В тексте есть метафоры – «сей длинный выводок, сей поезд журавлиный», «всё движется любовью», «море… с тяжким грохотом подходит к изголовью» ; эпитеты – «тугие паруса», «божественная пена», «море черное» ; сравнение – «как журавлиный клин… куда плывете вы».

источник

Стихотворение «О свободе небывалой» было написано в 1915 г. и включено в третье издание сборника «Камень» (1923). С 1914 г. Мандельштам был увлечён философией Чаадаева, которого считал апостолом, несущим с востока на запад важную для Мандельштама идею свободы.

В статье «Пётр Чаадаев» (1915) Мандельштам отмечал, что любая деятельность Чаадаева была похожа на служение или священнодействие. В личности Чаадаева слились нравственный и умственный элементы. Потребность ума была «величайшей нравственной необходимостью» Чаадаева. Именно нравственная свобода, свобода выбора, «дар русской земли» стала подарком Чаадаеву за то, что он подчинил свою личность идее.

Стихотворение «О свободе небывалой» принадлежит к литературному направлению акмеизма. В аллегорической форме диалога поэта с верностью Мандельштам воплощает философское учение Чаадаева, которое было созвучно идее самого Мандельштама. Для поэта 20 в. философ 19 в. был примером личности, сумевшей организоваться из сырого материала с помощью идеи в архитектурную форму, чтобы готической мыслью «возносить к небу свои стрельчатые башни». Этот образ человека как собора созвучен поэзии акмеизма.

Жанр стихотворения – философская лирика. Форма интересна тем, что, хотя стихотворение являет философские взгляды Чаадаева, они проходят через призму восприятия лирического героя, чья личность в данном случае совершенно совпадает с личностью Мандельштама.

Тема стихотворения – рассуждения о взаимосвязи свободы и постоянства.

Основная мысль: небывалую свободу получает только тот человек, кто подчиняет себя полностью определённой идее (Мандельштам подразумевал Чаадаева). Эта идея созвучна библейскому «познайте истину, и истина сделает вас свободными».

Стихотворение состоит из 4 строф. Оно представляет диалог лирического героя с верностью. В первых двух строчках лирический герой провозглашает своё жизненное кредо – небывалую свободу. Ему возражает верность (в стихотворении это синоним прекрасного постоянства). Мысль, которую высказывает верность, понять трудно. Герой может подчиниться свободе, только полностью принадлежа верности.

В ответе героя нет противоречия. Он уточняет, что обручён (а не просто подчинён) свободе. А это совсем другие отношения: не отношения сыновней покорности, а отношения взаимной ответственности.

Вывод стихотворения заключён в последней строфе. В ней Мандельштам обращается к ещё одной философской мысли Чаадаева. В расселении собственного русского народа на «возможно больших пространствах» Чаадаев видел идею русской истории, противоположной западной, заселяющей мир идеями, ценностями и образами. Чаадаев, а вслед за ним Мандельштам, противились такому «пространственному» историческому пути, по которому пошла Россия, видели в нём тупик, движение к смерти.

Признавая себя частью исторического пути России, герой отмечает главное и положительное, что он даёт – свободу. Именно поэтому прекрасное постоянство и верность уже не важны. Они и так присущи человеку, обретшему свободу.

Читайте также:  Физические нагрузки помогает от бессонницы

Верность, с которой беседует лирический герой, в стихотворении описана с помощью олицетворений. Она плачет в ночи, доказывает свою точку зрения лирическому герою и возлагает на него свою корону. Корна здесь – символ подчинения верности и одновременно выделения, знака её особого предпочтения. Вспомним, что корона в истории – знак не только власти, но и ответственности, бремени. Такой же смысл коронования во время венчания.

Герою корона верности кажется лёгкой (это перекликается с библейским «бремя моё лёгко и иго моё благо). Бремя свободы, которую обретают только коронованные верностью и постоянством, сточки зрения лирического героя, гораздо тяжелее.

Образ свободы, как и верности, тоже аллегорический. Глаголы подчинён и обручён по отношению к свободе не противопоставлены друг другу, но отражают разные степени взаимодействия со свободой лирического героя.

В стихотворении важна точность эпитетов: свобода небывалая , сладко думать (наречный), лёгкая корона, прекрасное постоянство. Все они относятся к абстрактным понятиям. Вообще всё стихотворение говорит не просто о нематериальном, духовном мире, но о философских абстракциях, это интеллектуальный и одновременно нравственный спор. Материальные образы свечи как приметы ночи и пространства (подразумевается – России) – это пространственно-временные ориентиры в стихотворении.

Метафоры «брошенные в пространстве, обречённые умереть» раскрывают состояние русского человека и человека вообще в материальном мире, сметённого историческими событиями, если он не обретёт свободу, подчинившись верности и постоянству.

Стихотворение написано двустопным анапестом. Рифмовка перекрёстная. Женская рифма традиционно чередуется с мужской. Чёткость и традиционность формы не отвлекает от абстрактно-логических идей стихотворения.

  • «Notre Dame», анализ стихотворения Мандельштама
  • «Мы живём, под собою не чуя страны…», анализ стихотворения Мандельштама

О, спутник вечного романа,
Аббат Флобера и Золя —
От зноя рыжая сутана
И шляпы круглые поля;
Он всё еще проходит мимо,
В тумане полдня, вдоль межи,
Влача остаток власти Рима
Среди колосьев спелой ржи.

Храня молчанье и приличье,
Он должен с нами пить и есть
И прятать в светское обличье
Сияющей тонзуры честь.
Он Цицерона, на перине,
Читает, отходя ко сну:
Так птицы на своей латыни
Молились Богу в старину.

Я поклонился, он ответил
Кивком учтивым головы,
И, говоря со мной, заметил:
«Католиком умрете вы!»
Потом вздохнул: «Как нынче жарко!»
И, разговором утомлен,
Направился к каштанам парка,
В тот замок, где обедал он.

От вторника и до субботы
Одна пустыня пролегла.
О, длительные перелеты! —
Семь тысяч верст – одна стрела.

И ласточки, когда летели
В Египет водяным путем,
Четыре дня они висели,
Не зачерпнув воды крылом.

О свободе небывалой
Сладко думать у свечи.
– Ты побудь со мной сначала, —
Верность плакала в ночи.

– Только я мою корону
Возлагаю на тебя,
Чтоб свободе, как закону,
Подчинился ты, любя…

– Я свободе, как закону,
Обручен, и потому
Эту легкую корону
Никогда я не сниму.

Нам ли, брошенным в пространстве,
Обреченным умереть,
О прекрасном постоянстве
И о верности жалеть!

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся,

Как журавлиный клин в чужие рубежи —
На головах царей божественная пена —
Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи?

И море, и Гомер – всё движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот, Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

С веселым ржанием пасутся табуны
И римской ржавчиной окрасилась долина;
Сухое золото классической весны
Уносит времени прозрачная стремнина.
Топча по осени дубовые листы,

Что густо стелются пустынною тропинкой,
Я вспомню цезаря прекрасные черты —
Сей профиль женственный
с коварною горбинкой!

Да будет в старости печаль моя светла:
Я в Риме родился, и он ко мне вернулся;
Мне осень добрая волчицею была,
И – месяц цезарей – мне август улыбнулся.

Я не увижу знаменитой «Федры»,
В старинном многоярусном театре,
С прокопченной высокой галереи,
При свете оплывающих свечей.
И, равнодушен к суете актеров,
Сбирающих рукоплесканий жатву,
Я не услышу, обращенный к рампе,
Двойною рифмой оперенный стих:

– Как эти покрывала мне постылы…

Театр Расина! Мощная завеса
Нас отделяет от другого мира;
Глубокими морщинами волнуя,
Меж ним и нами занавес лежит.
Спадают с плеч классические шали,
Расплавленный страданьем крепнет голос,
И достигает скорбного закала
Негодованьем раскаленный слог…

Я опоздал на празднество Расина…
Вновь шелестят истлевшие афиши,
И слабо пахнет апельсинной коркой,
И словно из столетней летаргии
Очнувшийся сосед мне говорит:
– Измученный безумством Мельпомены,
Я в этой жизни жажду только мира;
Уйдем, покуда зрители-шакалы
На растерзанье Музы не пришли!

Когда бы грек увидел наши игры…

– Как этих покрывал и этого убора
Мне пышность тяжела средь моего позора!

– Будет в каменной Трезене
Знаменитая беда,
Царской лестницы ступени
Покраснеют от стыда,
. . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . .
И для матери влюбленной
Солнце черное взойдет.

– О, если б ненависть в груди моей кипела —
Но, видите, само признанье с уст слетело.

– Черным пламенем Федра горит
Среди белого дня.
Погребальный факел чадит
Среди белого дня.
Бойся матери, ты, Ипполит:
Федра-ночь – тебя сторожит
Среди белого дня.

– Любовью черною я солнце запятнала…
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Мы боимся, мы не смеем
Горю царскому помочь.
Уязвленная Тезеем
На него напала ночь.
Мы же, песнью похоронной
Провожая мертвых в дом,
Страсти дикой и бессонной
Солнце черное уймем.

Отверженное слово «мир»
В начале оскорбленной эры;
Светильник в глубине пещеры
И воздух горных стран – эфир;
Эфир, которым не сумели,
Не захотели мы дышать.
Козлиным голосом, опять,
Поют косматые свирели.

Пока ягнята и волы
На тучных пастбищах водились
И дружелюбные садились
На плечи сонных скал орлы, —
Германец выкормил орла,
И лев британцу покорился,
И галльский гребень появился
Из петушиного хохла…

А ныне завладел дикарь
Священной палицей Геракла,
И черная земля иссякла,
Неблагодарная, как встарь. —
Я палочку возьму сухую,
Огонь добуду из нее,
Пускай уходит в ночь глухую
Мной всполошенное зверье!

Петух, и лев…
. . . . . . . . .
Мы для войны построим клеть,
Звериные пригреем шкуры, —
А я пою вино времен —
Источник речи италийской —
И в колыбели праарийской
Славянский и германский лен!

Италия, тебе не лень
Тревожить Рима колесницы,
С кудахтаньем домашней птицы
Перелетев через плетень?
. . . . . . . . . . . .

В зверинце заперев зверей,
Мы успокоимся надолго,
И станет полноводней Волга,
И рейнская струя светлей —

И умудренный человек
Почтит невольно чужестранца,
Как полубога, буйством танца
На берегах великих рек.

На розвальнях, уложенных соломой,
Едва прикрытые рогожей роковой,
От Воробьевых гор до церковки знакомой
Мы ехали огромною Москвой.

А в Угличе играют дети в бабки
И пахнет хлеб, оставленный в печи.
По улицам меня везут без шапки,
И теплятся в часовне три свечи.

Не три свечи горели, а три встречи —
Одну из них сам Бог благословил,
Четвертой не бывать, а Рим далече —
И никогда он Рима не любил!

Ныряли сани в черные ухабы
И возвращался с гульбища народ.
Худые мужики и злые бабы
Переминались у ворот.

Сырая даль от птичьих стай чернела
И связанные руки затекли:
Царевича везут, немеет страшно тело —
И рыжую солому подожгли.

В Петербурге мы сойдемся снова,
Словно солнце мы похоронили в нем,
И блаженное, бессмысленное слово
В первый раз произнесем:
В черном бархате ночи,
В бархате всемирной пустоты,
Всё поют блаженных жен родные очи,
Всё цветут бессмертные цветы.

Дикой кошкой горбится столица,
На мосту патруль стоит,
Только злой мотор во мгле промчится
И кукушкой прокричит.
Мне не надо пропуска ночного,
Часовых я не боюсь:
За блаженное, бессмысленное слово
Я в ночи помолюсь.

Слышу легкий театральный шорох
И девическое «ах» —
И бессмертных роз огромный ворох
У Киприды на руках.
У костра мы греемся от скуки,
Может быть, века пройдут,
И блаженных жен родные руки
Легкий пепел соберут.

Где-то хоры сладкие Орфея
И родные темные зрачки,
И на грядки кресел с галереи
Падают афиши-голубки.
Что ж, гаси, пожалуй, наши свечи,
В черном бархате всемирной пустоты
Всё поют блаженных жен крутые плечи,
А ночного солнца не заметишь ты.

Когда, соломинка, не спишь в огромной спальне
И ждешь, бессонная, чтоб, важен и высок,
Спокойной тяжестью —
что может быть печальней —
На веки чуткие спустился потолок,

Соломка звонкая, соломинка сухая,
Всю смерть ты выпила и сделалась нежней,
Сломалась милая соломка неживая —
Не Саломея, нет, соломинка скорей.

В часы бессонницы предметы тяжелее,
Как будто меньше их – такая тишина —
Мерцают в зеркале подушки, чуть белея,
И в круглом омуте кровать отражена.

Нет, не соломинка в торжественном атласе,
В огромной комнате, над черною Невой,
Двенадцать месяцев поют о смертном часе,
Струится в воздухе лед бледно-голубой.

Декабрь торжественный струит свое дыханье,
Как будто в комнате тяжелая Нева.
Нет, не Соломинка, Лигейя, умиранье —
Я научился вам, блаженные слова.

Я научился вам, блаженные слова:
Ленор, Соломинка, Лигейя, Серафита.
В огромной комнате тяжелая Нева
И голубая кровь струится из гранита.

Декабрь торжественный сияет над Невой.
Двенадцать месяцев поют о смертном часе.
Нет, не Соломинка в торжественном атласе
Вкушает медленный томительный покой.

«Смерть не конец, а как бы оправдание жизни». Надежда Мандельштам.

Твой зрачок в небесной корке,
Обращенный вдаль и ниц,
Защищают оговорки
Слабых, чующих ресниц.

Будет он обожествленный
Долго жить в родной стране –
Омут ока удивленный –
Кинь его вдогонку мне!

Он глядит уже охотно
В мимолетные века –
Светлый, радужный, бесплотный,
Умоляющий пока.

«Записав стихотворение “Твой зрачок в небесной корке”, – вспоминает Надежда Яковлевна Мандельштам во второй книге своей автобиографической прозы, – он удивленно сказал, что только Баратынский и он писали стихи женам». Даже ближайшая из немногих по-настоящему близких этой семье, Ахматова, как пишет Надежда Яковлевна, долго сомневалась в любви Мандельштама к жене: «так с мужчинами не бывает, тут что-то кроется». В той, богемной среде более обычной была смена «увлечений». И уж точно не способствовало созданию прочных человеческих связей то время – 1919-й год, двадцатые. Время русского окаянства.

«Сегодня чем старше человек, – пишет Надежда Яковлевна под конец жизни (совсем недавно!), – тем прочнее в него въелись “родимые пятна” прошлой эпохи. Под нашим небом семья, дружба, товарищество – все, что могло бы объединиться словом “мы”, распалось на глазах и не существует».

Следующие слова главки ее воспоминаний, так и названной: «Мы», – звучат как свидетельство:

«Настоящее “мы” – незыблемо, непререкаемо и постоянно. Его нельзя разбить, растащить на части, уничтожить. Оно остается неприкосновенным и целостным, даже когда люди, называвшие себя этим словом, лежат в могилах».

О свободе небывалой
Сладко думать у свечи.
– Ты побудь со мной сначала, –
Верность плакала в ночи, –

Только я мою корону
Возлагаю на тебя,
Чтоб свободе, как закону,
Подчинился ты, любя.

– Я свободе, как закону,
Обручен, и потому
Эту легкую корону
Никогда я не сниму.

Нам ли, брошенным в пространстве,
Обреченным умереть,
О прекрасном постоянстве
И о верности жалеть!

Эти стихи двадцатичетырехлетний Мандельштам написал еще в той, предреволюционной России, – написал, видать, авансом. Сполна испытать «брошенность», а еще больше – постоянное чувство роковой неизвестности каждой судьбы, личной и семейной, русскому человеку придется чуть позже. «В середине двадцатых годов, – констатирует Надежда Яковлевна, – когда столб воздуха на плечах стал тяжелее – в роковые периоды он бывал тяжелее свинца, – люди вдруг начали избегать общения друг с другом. О чем разговаривать, когда все уже сказано, объяснено, припечатано? Только дети продолжали нести свой вполне человеческий вздор… Но матери, подготовляя к жизни своих детей, сами обучали младенцев священному языку взрослых. “Мои мальчики больше всех любят Сталина, а потом уже меня”. Другие так далеко не заходили, но своими сомнениями с детьми не делился никто: зачем обрекать их на гибель? А вдруг ребенок проболтается в школе и погубит всю семью. “Русский народ болен”, – сказала мне П Болезнь стала особенно заметной сейчас, когда прошел кризис и начинают выявляться признаки выздоровления».

Три тома мемуаров Н. Я. Мандельштам, материал к которым написан ею уже в спокойные 60-е – 70-е, – из числа мощных обличительных документов коммунистическому режиму. Это книги беспощадно правдивые и имеющие хорошее отрезвляющее действие. Но есть у них еще одно важное свойство. Эпоха там отражена в судьбе самого близкого человека. Больше того. «Жизнь моя, – пишет Надежда Яковлевна, – начинается со встречи с Мандельштамом».

2 мая смутного 1919-го, то есть уже после стихов о Верности, произошло это. – знакомство. признание. Да не из их лексикона были сии книжные слова. «Мы сошлись», – определяет Надежда Яковлевна. Как-то сниженно с самого начала. Но почитаем, что было дальше.

«. Я совсем не отличалась ни кротостью, ни терпением, и мы ежеминутно сталкивались лбами, шумно ссорились, как все молодые пары, и тут же мирились. Он ловко перелавливал меня, когда я норовила сбежать – не навсегда, а немножко, и вдалбливал мне в голову, что пора крутни и развлечений кончилась. Я ему не верила – всюду девчонки-жены старались улизнуть и развлечься, а мальчишки-мужья скандалили, пока не находили и для себя какой-нибудь забавы. У Мандельштама было твердое ядро, глубокая основа, несвойственная людям ни его поколения, ни последующим. У него существовало понятие “жена”, и он утверждал, что жена должна быть одна».

Кто, как и когда соединил их узами, что окажутся крепче самой смерти? Ведь они, Осип Мандельштам и Надежда Хазина, даже не «догадались» повенчаться – и в этом нет удивительного. Пронизанные христианской культурой, крещенные каждый в свое время несмотря на еврейское происхождение, они так и оставались вне видимой ограды Христовой Церкви. Гражданский союз был оформлен – правда, позднее. «Так начался наш брак или грех, – заключает Надежда Яковлевна, – и никому из нас не пришло в голову, что он будет длиться всю жизнь».

«Мне все же хочется понять, – размышляет она через тридцать лет после гибели мужа, – что связывало нас с Мандельштамом. Быть может, это называется не любовью, а судьбой? Но какая же это судьба, если все могло разорваться в один миг. И встреча наша была случайной, а связь до ужаса неразрывной. Мы изредка против нее бунтовали, но ничего поделать не могли. Я как будто знаю, что нас связывало, и вместе с тем не понимаю. Одно ясно: расстаться нам было не дано. В дни, когда мы вместе уехали из Киева, я не представляла себе, во что все это обернется. Пока мы жили вместе, я думала, что все же наступит конец, потому что у любви есть начало и конец. Когда его увели, я поняла, что конца не будет, но еще не представляла себе, что пройдет полстолетия с нашей встречи, а наша связь не оборвется, хотя в какой-то момент все висело на ниточке. Я мучительно верю, что конца вообще не будет, но боюсь верить, пытаюсь разубедить себя, но вера не покидает меня. С ней я доживаю жизнь и никогда не узнаю, оправдались ли мои надежды и моя вера, потому что здесь об этом не дано знать, а можно только верить, а там, когда все станет ясно, все будет иначе – не так, как здесь. »

Как эту выпуклость и радость передать,
Когда сквозь слез нам слово улыбнется,
Но я забыл, что я хотел сказать,
И зрячих пальцев стыд не всякому дается.

«Я знаю, – пишет Надежда Яковлевна, – что суть вещей непознаваема и иногда до нее можно дотянуться – чуть-чуть. Я всегда почему-то вспоминала “зрячие пальцы” рембрандтовского отца, протянутого к блудному сыну – это и есть радость узнавания. И меня поразило, что, встречаясь со мной после разлуки, О. М. почему-то, закрыв глаза, проводил по моему лицу рукой, трогал лоб, глаза, губы. А впервые встретившись со мной, он все твердил мне, что сразу узнал меня. » И в другом месте воспоминаний: «Разве не странно, что буквально после первой встречи со мной он назвал свадьбу (И холодком повеяло высоким / От выпукло девического лба. ) , хотя обстоятельства были совсем неподходящими?»

Читайте также:  Что делать при хронической бессоннице народные средства

Может быть, это точка безумия,
Может быть, это совесть твоя –
Узел жизни, в котором мы узнаны
И развязаны для бытия.

Так соборы кристаллов сверхжизненных
Добросовестный свет-паучок,
Распуская на ребра, их сызнова
Собирает в единый пучок.

Чистых линий пучки благодарные,
Направляемы тихим лучом,
Соберутся, сойдутся когда-нибудь,
Словно гости с открытым челом, –

Только здесь, на земле, а не на небе,
Как в наполненный музыкой дом, –
Только их не спугнуть, не изранить бы –
Хорошо, если мы доживем.

То, что я говорю, мне прости.
Тихо-тихо его мне прочти.

Итак, значит, – они не знакомились, они – выросший в Петербурге 28-летний, уже известный поэт-акмеист и киевская девчонка 20-ти лет, родившаяся, правда, в Саратове в последний год пушкинского 19-го века, 18 (30) октября, – как будет утверждать она спустя десятки лет, просто «бездумно сошлись», а потом (и очень скоро) окажется, что расстаться – невозможно.

Но мало ли крупных поэтов прошумело в те годы. Мандельштам, пишет Надежда Яковлевна, «принадлежал к антиблоковской породе. Высшая сторона любви была у него отнюдь не служением прекрасной даме, а чем-то совсем иным, что он выразил словами “мое ты”. Антиблоковская порода выразилась и в выборе жены: не “прекрасная дама” и даже не просто “дама”, а девчонка, сниженный вариант женщины, с которой все смешно, просто и глупо, но постепенно развивается предельная близость, когда можно сказать: “Я с тобой свободен”».

«Мое ты». Из «случайной» девчонки Мандельштам старательно лепил жену – такая память о начале их общей жизни останется с Надеждой Яковлевной до самого конца. Впрочем, конца-то ведь не будет. Не зря так запомнила она одну из его мыслей о смерти. «Удивляясь самому себе, он сказал, что в смерти есть особое торжество, которое он испытал, когда умерла его мать. У меня создалось впечатление, будто для него смерть не конец, а как бы оправдание жизни». А убивали в те годы на каждом шагу.

«Говорил он со мной, – вспоминает Надежда Яковлевна, – очень осторожно – приоткрывал щелочку и тут же захлопывал, как будто оберегал от меня собственный мир, куда все же хотел, чтобы я заглянула. В этом было настоящее целомудрие, и я чувствовала его и в стихах, но люди вокруг нас о такой штуковине даже не подозревали».

Целомудрие, неразорванность внутреннего мира – необходимы для Служения, к которому призван всяк получивший от Бога талант. Мандельштам был наделен таким, что прорывает все запруды. Многолетним свидетелем чуда – рождения из небытия стихов (многие из них станут важной частью современного христианского искусства) – была она. Подруга. Жена. Мое ты. Но только в 30-м году, по ее признанию, она «впервые поняла, как возникают стихи. До этого я только знала, – пишет она, – что совершилось чудо: чего-то не было и что-то появилось». И теперь она записывает за ним – строчку за строчкой, много, очень много. А когда в тридцать восьмом, второго мая (!), в их изоляцию в лесной подмосковной Саматихе пожалуют «гости» из органов и уведут его от нее навсегда, – она начнет эти строчки – запоминать. А потом прятать и перепрятывать автографы запрещенного поэта и любимого человека, а что не уцелело – сохранять в собственной памяти еще двадцать, тридцать лет – пока в стране не перестанут расстреливать за стихи.

«Моя цель, – пишет Надежда Яковлевна, – была в оправдании жизни Мандельштама путем сохранения того, что было ее смыслом. На большее я способна не была, да ни на что и не претендовала: на цель ушло все. Мне повезло – могло бы быть гораздо хуже: я тоже едва не попала в яму с биркой на ноге, а бумажки бы истлели или были бы брошены в огонь. Слава Богу, этого не случилось. В этом я вижу Его руку и тихо шепчу слова любви и благодарности».

В черном бархате советской ночи,
В бархате всемирной пустоты
Все поют блаженных жен родные очи,
Все цветут бессмертные цветы.

«Пусть только никто не думает, – предупреждает Надежда Яковлевна нас, потомков-читателей, – что у нас был культ стихов и работы. Ничего подобного и в помине не было: мы интенсивно и горячо жили, шумели, играли, забавлялись, пили водку и вино, гуляли, дружили с людьми, ссорились, издевались друг над другом, ловили один другого на глупостях, неоднократно пробовали разбежаться в разные стороны и почему-то не могли расстаться ни на один день. Это настоящая загадка: каким образом балованная и вздорная девчонка, какой я была в дни слепой юности, могла увидеть “свет, невидимый для нас” и спокойно пойти навстречу страшной судьбе. Мы хотели жить, а не погибать, но с самого начала всем было ясно, что ничего хорошего нас не ждет».

По этой-то последней причине им, Осипу и Надежде, пришлось «вовремя» отказаться от мысли. когда-нибудь иметь детей. И нам сейчас, почти век спустя, прежде чем давать какую-то этому оценку, стоит спросить себя: а могли ли они вырастить воинов Христовых, неспособных к предательству ближнего и Бога? А плодить прикормленных и выросших павликов морозовых либо слепых и безвинных жертв государственной репрессивной машины – не хотели. И даже просто честно признавать это, согласимся, уже есть мужество.

«. Любовь, – пишет Надежда Яковлевна, – не радость и не игра, а непрерывающаяся жизненная трагедия, извечное проклятие этой жизни и могучее ее содержание. Мне хотелось избежать общей участи, то есть отнестись ко всему этому приблизительно так, как молодые женщины второй половины двадцатого века. Отсюда теория двух месяцев “без переживаний”. Но на первой серьезной встрече – с О. М. – все сорвалось, и я попала в жены, а дальше все пошло как обычно плюс все трудности наших дней. У нас не было почти ни одного человеческого года. Что бы там ни было, я знала живую любовь, не ставшую, а всегда становящуюся, и чудо возникновения стихов, и раздоры, и неслыханную близость, отречения и бунт против слишком глубокой связи, и радость новой встречи и нового сближения. Я знаю, что такое буйство, неистовство и обузданное своеволие – мое и О. М. Что бы мне ни говорила А А , я не верю, что такая дружба, любовь, союз, связь, как наша, могли бы распасться. Основная ее жизненная ошибка – она хотела, чтобы у нее было, как у людей, а этого не могло быть. А мы с ним понимали, что не надо, как у людей, а нам надо, как у нас, и благодаря этому мы прожили тот миг, который был нам отпущен на долю, в движении, в смятении, в любви и горе, в радости от жизни и в ожидании смерти».

Вот одно из стихотворений 1930 года:

Куда как страшно нам с тобой,
Товарищ большеротый мой!

Ох, как крошится наш табак,
Щелкунчик, дружок, дурак!

А мог бы всю жизнь просвистать скворцом,
Заесть ореховым пирогом –

Удивительно, но эти строчки тоже обращены к жене. Засвидетельствовано ею же, как первым мандельштамоведом: «. Дура, обращенное к женщине, – грубое слово, а дурак явно ласковое. Это особенно верно для таких непышных отношений, как у меня с О. М.» А домашний ореховый торт действительно был – испеченный в том году к ее именинам в день памяти святых мучениц Веры, Надежды, Любови и Софии 30 сентября ее тифлисской теткой.

И вот еще – из того времени, когда все только начиналось:

Ты будешь Лия – не Елена!
Не потому наречена,

Что царской крови тяжелее
Струиться в жилах, чем другой, –
Нет, ты полюбишь иудея,
Исчезнешь в нем – и Бог с тобой.

Это – к тому же вопросу о «моем ты». Что ж, Мандельштам в своем единственном браке и впрямь был деспотом (напомним значение этого слова в греческом оригинале: господин). Мужу это как-то больше пристало, во всяком случае. И к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою (Быт 3, 16). «Он, – пишет Надежда Яковлевна, – всегда до мелочей ждал от меня того же, что от себя, и не мог отделить мою судьбу от своей: если меня пропишут в Москве, то и тебя, с тобой будет то же, что со мной, ты прочтешь эту книгу, если я буду ее читать. Он твердо верил, что я умру тогда же, когда он, а если случайно раньше, то он поспешит за мной. Мою любовь к живописи, очевидно неискоренимую, он сразу забрал себе и так же решил поступить и с Шекспиром. Ведь любить врозь означает отделиться друг от друга – это было ему не под силу. Отдельной Лии не было и быть не могло. С ним было трудно жить и легко. Трудно, потому что он жил с невероятной интенсивностью и я всегда бежала за ним. А легко, потому что это был он и мне ни разу в жизни не стало с ним скучно. Вероятно, и потому, что я его любила. Наверное не скажу. В годы воронежской ссылки, когда мне поневоле приходилось что-то для Мандельштама делать, он страшно этим тяготился. Зависеть в какой-либо степени от жены казалось ему невыносимым. Так я и просидела возле него всю нашу совместную жизнь и нисколько об этом не жалею. Был бы он жив, я бы и сейчас тихонько сидела рядышком, не вмешиваясь в разговоры. Ни к чему другому я бы не стремилась».

Надежда Яковлевна поняла, как муж относится к ней, когда в Батуме им пришлось ночевать на какой-то террасе, полной москитов. «Всю ночь, – вспоминает она, – просыпаясь, я видела, как Мандельштам сидит на стуле, рядом с кроватью, и машет листом бумаги, отгоняя от меня москитов. Боже, как хорошо нам было вместе – почему нам не дали дожить нашу жизнь. »

Еще один из поэтических сколков страшной яви – четыре строчки из стихов 1937 года:

Как по улицам Киева-Вия
Ищет мужа не знаю чья жинка,
И на щеки ее восковые
Ни одна не скатилась слезинка.

«Пока по улицам Киева-Вия / ищет мужа не знаю чья жинка, в жизни еще сохраняется что-то человеческое. Когда “чья-то жинка”, подкрасив губы, идет на службу, жить уже нельзя», – подводит черту Надежда Яковлевна, и чувствуешь, что за ней – правда. А сколько стало в ту пору таких, как она, вдов, не похоронивших своих мужей, – вряд ли кому удалось сосчитать. Но ей случилось не только уцелеть, но и сохранить живую память и совесть и рассказать обо всем – нам.

«Никто не видел его мертвым, – пишет она о своем Осипе. – Никто не обмыл его тело. Никто не положил его в гроб. Я знаю одно: человек, страдалец и мученик, где-то умер. Этим кончается всякая жизнь. Перед смертью он лежал на нарах, и вокруг него копошились другие смертники. Вероятно, он ждал посылки. Ее не доставили, или она не успела дойти. Посылку отправили обратно. Для нас это было вестью и признаком того, что О. М. погиб. Для него, ожидавшего посылку, ее отсутствие означало, что погибли мы. А все это произошло потому, что откормленный человек в военной форме, тренированный на уничтожении людей, которому надоело рыться в огромных, непрерывно меняющихся списках заключенных и искать какую-то непроизносимую фамилию, перечеркнул адрес, написал на сопроводительном бланке самое простое, что пришло ему в голову – “за смертью адресата”, – и отправил ящичек обратно, чтобы я, молившаяся о смерти друга , пошатнулась перед окошком, узнав от почтовой чиновницы сию последнюю и неизбежную благую весть.

А после его смерти – или до нее? – он жил в лагерных легендах как семидесятилетний безумный старик с котелком для каши, когда-то на воле писавший стихи и потому прозванный “Поэтом”. И какой-то другой старик – или это был О. М.? – жил в лагере на “Второй речке” и был зачислен в транспорт на Колыму, и многие считали его Осипом Мандельштамом, и я не знаю, кто он. Другие знают о гибели своих близких еще меньше».

Мандельштам, по свидетельству жены, чувствовал приближающийся конец и, как вспоминает она, «готовился к уходу из жизни, прощаясь со всем, что любил: с Арменией, Крымом, с вещами и людьми. Он не простился только со мной, потому что не представлял себе, что я останусь жить без него. Поймет ли он, что я задержалась ради него. »

Священник Владимир Зелинский говорит о великой внутренней правде этой беседы с умершим супругом, когда «один, умолкший, начинает говорить устами другого и словно облекается в новый образ, который творится любовью. И потому, признаться, мы не знаем более мощной поэмы о браке, написанной в ХХ-ом столетии. Трехтомник этих воспоминаний останется не только необходимейшим введением в советскую жизнь “на воле”, но и одним из самых подлинных доказательств осуществившегося брака».

Прожить в движении и становлении, не разлучаясь ни на один день, ссорясь и своевольничая и обуздывая страсти и при этом «всегда зная, что именно это счастье» (слова из того, последнего письма к О. М.), пусть всего девятнадцать лет, – а может, целых девятнадцать лет. – этого у них, Осипа и Надежды, теперь уже никто не отнимет. Это – действительно чудо состоявшегося союза двоих душ. И рос этот союз, как и все живое, по каким-то своим законам.

«Первый этап, – проводит «периодизацию» Надежда Яковлевна, – это насильственно увезенная девчонка, с которой трудно возиться, но женолюб должен это терпеть. В те годы О. М. не подпускал меня к своей жизни, мало со мной разговаривал и в сущности только кормил и держал при себе. Настоящая близость началась только после “умыкания” (как ни смешно умыкать собственную жену) в Царское Село. Это письма в Ялту, где я лежала больная, это огромная воля, проявленная им для того, чтобы сохранить наш союз. Я перестала быть девчонкой, которую он таскал за собой, – нас стало двое. Третий период нашей жизни это тридцатые годы, когда он сделал меня полной соучастницей своей жизни. И каждый период отношений начинался с того, что он определял такой фразой: “Я опять в тебя влюбился”. Мне кажется, что к концу мы подошли еще к какому-то периоду, может, даже к разрыву, но мы этого не узнали, потому что нас насильственно разлучили».

Здесь, не называемый, упоминается единственный серьезный кризис в отношениях, случившийся в 1925-м году, когда Осип Эмильевич случайно встретил давнюю знакомую Ольгу Ваксель, пригласил ее в гости, а в дни болезни жены стал «куда-то» уходить с Ольгой. «Однажды отец Мандельштама, – рассказывает Надежда Яковлевна о том тяжелом годе, – зашел навестить меня. Он с одобрением посмотрел на Ольгу и, когда они ушли (они всегда уходили), сказал: “Вот хорошо: если Надя умрет, у Оси будет Лютик. ” Я не обидела старика, но вдруг вспомнила, что мать Мандельштама умерла, узнав, что ее муж завел себе любовницу. Мне стало страшно – я вдруг почувствовала, что в сыне есть что-то отцовское. » И вот ведь тоже чудо: Мандельштам все же победил возникший соблазн «новенького», и, как пишет Надежда Яковлевна, «меня и сейчас удивляет его жесткий выбор и твердая воля в этой истории». Так и не случилось (слава Богу!) того, что дается многим с такой легкостью – но оно легко, здесь-то, а что, бишь, нам сказано о блудниках и Царстве Небесном.

Читайте также:  Бессонница с двумя н

Видать, и вправду именно он, муж и господин, слепил свою Галатею. Она ведь сама пыталась, по ее выражению, «удрать», и не один раз. В том числе – и из богодарованного Бытия. «Мысль об этом последнем исходе, –вспоминает она, – всю нашу жизнь утешала и успокаивала меня, и я нередко – в разные невыносимые периоды нашей жизни – предлагала О. М. вместе покончить с собой. У О. М. мои слова всегда вызывали резкий отпор. Основной его довод: “Откуда ты знаешь, что будет потом… Жизнь – это дар, от которого никто не смеет отказываться. ” И, наконец, последний и наиболее убедительный для меня довод: “Почему ты вбила себе в голову, что должна быть счастливой?”

Мы с тобой на кухне посидим,
Сладко пахнет белый керосин,

Острый нож да хлеба каравай.
Хочешь, примус туго накачай,

А не то веревок собери
Завязать корзину до зари,

Чтобы нам уехать на вокзал,
Где бы нас никто не отыскал.

«В третьем и последнем периоде нашей жизни, – пишет Надежда Яковлевна, – мы были до такой степени вместе, как никогда. Разговаривая, мы даже не боялись ранить друг друга и почти не чувствовали, что есть в близости людей заветная черта Может, она есть только в тех случаях, кода живущие вместе смотрят в разные стороны. В какой-то степени люди всегда чуточку смотрят в разные стороны, весь вопрос в степени уклона. У нас он был минимальный. Так мы жили с Мандельштамом, и он дразнил меня, не “прекрасную даму”, и был до ужаса свободен и радостен до последнего дня».

Еще не умер ты, еще ты не один
Покуда с нищенкой-подругой
Ты наслаждаешься величием равнин
И мглой, и холодом, и вьюгой.

В роскошной бедности, в могучей нищете
Живи спокоен и утешен –
Благословенны дни и ночи те
И сладкогласный труд безгрешен.

Несчастлив тот, кого как тень его
Пугает лай и ветер косит
И беден тот, кто сам полуживой
У тени милостыни просит.

«. Мне стало казаться, – как будто удивляется она, – что я делаюсь старше его, потому что его работа разворачивалась во всю ширь, а он, старея, молодел. Да можно ли говорить “старея”, раз ему не дали дожить даже до сорока восьми лет. Недосказанное слово. Если б не вера в будущую встречу, я бы не могла прожить эти десятки одиноких лет. Я смеюсь над собой, я не смею верить, но вера не покидает меня. Встреча будет, и разлуки нет. Так обещано, и в этом моя вера».

Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об умерших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды (1 Сол 4, 13).

И вот еще ее слова из второй книги воспоминаний о Мандельштаме: «Надо остерегаться такой близости, какая была у нас с ним, потому что один всегда умирает раньше. » Но она, Надежда, прожила эти сорок лет. Она выполнила его завещание, высказанное в стихах 1931 года:

Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма,
За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда.
Как вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима,
Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками звезда.

А нас, живущих уже в следующем столетии, вместе с нею не покидает надежда на то, что легкая корона Верности, и только она – наследует жизнь будущего века.

В этом мире я ценю только верность. Без этого ты никто и у тебя нет никого. В жизни это единственная валюта, которая никогда не обесценится.

Думать никогда не вредно – только думать как следует и в нужном направлении. Потому одни добиваются успеха в делах, а другие нет.

О чем ты думаешь… когда ты смотришь на луну?
Я? — «О тебе… и чуточку о вечном…»
Что в этом мире мы, — не бесконечны,
Но каждый хочет, отыскать свою звезду.

Только об одном можно в жизни жалеть — о том, что ты когда-то так и не рискнул.

Пошли, посмотришь, как я жил до знакомства с тобой.
— Ты жил до знакомства со мной?

Ты знаешь, люди в большинстве своём к свободе не стремятся, а только думают, что стремятся. Всё это иллюзия. Если им дать настоящую свободу, они просто с ума сойдут. Так и знай. На самом деле люди свободными быть не хотят.

Семья — не ячейка государства. Семья — это государство и есть. Борьба за власть, экономические, творческие и культурные проблемы. Эксплуатация, мечты о свободе, революционные настроения. И тому подобное. Вот это и есть семья.

Я постараюсь больше не звонить,
Не бредить по тебе в объятьях ночи.
И больше никому не говорить,
Что нужен ты, родной, мне очень-очень.

Я постараюсь больше не писать,
И слез не лить, подумав, что другая
Готова так же жадно целовать,
В любимых мне объятьях утопая.

Я постараюсь больше не мечтать,
Ведь ты не мой, а я всегда хотела,
Чтоб каждый день и снова, и опять
Твоя улыбка душу мою грела.

Я постараюсь больше не любить.
Таких, как ты, и правда очень много.
Но знаешь. никогда ведь не забыть
Тебя. такого самого родного.

А ты думал, вернуться просто,
Вот придёшь — и начнём сначала?
Ты не знал, человек мой жёсткий,
Как я голос твой забывала.
Ты не знал, как я задыхалась
Без тебя в этих серых стенах,
Как домой приходить боялась,
Как жила, как одна болела,
Как подушку твою сжимала,
Как часы в темноте стучали,
Доброй ночи тебе желала,
А сама не спала ночами.
Ты не знал, мой недобрый милый,
Я за эти злые полгода
Перемучилась, долюбила,
И не жду твоего прихода.
И словам твоим не поддамся,
А чтоб взглядами не столкнуться
Ухожу, а ты оставайся,
Думал ты, что легко вернуться.

Ты веришь в Бога? Я его не видел…
Как можно верить в то, что не видал?
Ты извини, что я тебя обидел,
Ведь ты такой ответ не ожидал…
Я верю в деньги, их я видел точно…
Я верю в план, в прогноз, в карьерный рост…
Я верю в дом, что был построен прочным…
Конечно… Твой ответ довольно прост…
Ты веришь в счастье? Ты его не видел…
Но видела его душа твоя…
Прости, наверно, я тебя обидел…
Тогда у нас один — один… Ничья…
В любовь ты веришь, в дружбу? Как со зреньем.
Ведь это всё на уровне души…
А искренности светлые мгновенья?
Увидеть всё глазами не спеши…
Ты помнишь, как тогда спешил на встречу,
Но пробки… не успел на самолёт?!
Твой самолёт взорвался в тот же вечер,
Ты пил и плакал сутки напролёт…
А в тот момент, когда жена рожала,
И врач сказал: «Простите, шансов нет…»,
Ты помнишь, жизнь как слайды замелькала,
И будто навсегда померкнул свет,
Но кто-то закричал: «О, Боже, чудо…»
И крик раздался громкий малыша…
Ты прошептал: «Я в Бога верить буду»
И улыбалась искренне душа…
Есть то, чего глаза узреть не в силах,
Но сердце видит чётче и ясней…
Когда душа без фальши полюбила,
То разум возражает всё сильней…
Ссылается на боль, на опыт горький,
Включает эгоизм, большое «Я»…
Ты видел Бога каждый день и столько,
Насколько глубока душа твоя…
У каждого из нас своя дорога…
А вера и любовь важней всего…
Я не спросил тебя: «Ты видел Бога?»
Я спрашивал, поверил ли в него…

источник

Стихотворение Осипа Эмильевича Мандельштама «Бессонница. Гомер. Тугие паруса. » было опубликовано в первом сборнике поэта «Камень» в 1915 году. Стихотворение обращается ко второй песне «Илиады» Гомера «Сон Беотия, или перечень кораблей», посвященной отплытию кораблей на осаду Трои.По одной из версий, на данное стихотворение Мандельштама вдохновил найденный Максимилианом Волошиным, у которого он гостил в Коктебеле, обломок древнего корабля. Однако тематика античности в целом характерна для ранних стихов Мандельштама. Многие критики видят в этом компенсацию поэтом своего происхождения (из семьи «мастера перчаточного дела и сортировщика кож»), из-за которого он был ограничен в доступе к высокой русской и мировой культуре. Однако более вероятно, что увлечение поэта древним миром – это его стремление к эталону красоты и к основе, породившей данную красоту. Неудивительно, что в его первом сборнике – «Камень» – многие стихи перекликаются между собой античными мотивами. Особенно это характерно для стихотворений «Silentium» («Молчание») и «Бессонница. Гомер. Тугие паруса…»: в обоих стихотворениях представлены мотивы античности, черного моря, молчания. Однако тема «Silentium» долгое время являлась для критиков точкой столкновения, и только в последнее время большинство сошлось на том, что под всеми прозрачными определениями поэт скрывает понятие любви. Во втором стихотворении тема и идея любви очевидна, однако подходит к ней поэт необычным путем.Одна из главных отличительных особенностей стихотворения – та, что оно направлено на внутренние чувства поэта. Из реальных окружающих предметов – только перечень кораблей, который растворяется и уходит на задний план под наплывом размышлений автора, и звуки Черного моря, появляющиеся в последней строфе, когда поэт как бы очнулся от мечтаний. Стихотворение начинается с бессонницы поэта и сразу уходит в его внутренний мир – воспоминания о древнем мифе. Первая строфа не только описывает последовательность движения кораблей, но и передает эмоциональное состояние поэта через метафоры. Сравнение строя боевых кораблей с журавлиным клином – образом, который в России чаще всего ассоциируется с грустью осеннего перелета птиц – позволяет читателю понять, что чувствует поэт по отношению к ахейцам: сочувствие, сострадание, жалость, тревогу за их судьбу. Поэт ощущает себя мудрым пророком, он предвидит будущее, он знает, какая трагедия совершится, и хотел бы предостеречь их, но ахейцы безрассудно стремятся навстречу неизвестности и гибели.Ощущение бессонницы великолепно передано действием: «Я список кораблей прочел. » Список кораблей греков, идущих походом на Трою из «Илиады» Гомера, содержит 1186 названий кораблей с именами полководцев и описаниями на 366 строках. Бесконечность боевого списка кораблей и создает ощущение бесконечности этой ночи. Образ журавлиного клина дополняет бессонницу еще одним качеством – тягучестью: неспешностью и растянутостью в пространстве и во времени. Постепенно и плавно мысли поэта со списка кораблей, казалось бы, несущего только информацию о кораблях и никаких философских рассуждений, переходят на цели, собравшие здесь это огромное войско. И это приводит к мысли, что единственная причина, движущая огромное войско – любовь: «Когда бы не Елена, // Что Троя вам одна, ахейские мужи?» Таким образом, происходит переход от внешних форм античной культуры к внутреннему смыслу стихотворения.С точки зрения психологов, отвлеченный список, которым и является перечень кораблей у Гомера, напоминает тест Роршарха: в процессе его чтения при свободном течении мыслей они постепенно переходят на наиболее важные для него вопросы; часто этот переход вполне логичен и кажется напрямую связанным с читаемым текстом. Именно поэтому в одном и том же тексте (обычно – либо абстрактном, либо максимально конкретизированном, как гомеровский список) разные люди видят разное содержание и смысл. Казалось бы, в списке нет ни намека на любовную тематику: однако именно он приводит Мандельштама к глубокому выводу о том, что любовь является движущим моментом многих сил на этой планете. Таким образом, через описание реальности Мандельштам передает собственный эмоциональный мир. Это очень напоминает воздействие перечня кораблей у Гомера на слушателей: список кораблей подводит их к философским размышлениям о жизни; у Мандельштама описание ситуации бессонной ночи – к размышлениям о любви. Поэтому основная идея автора в выражена скорее ситуацией, чем образом. Сам поэт в статье «Слово и культура» в 1921 году объяснил подобное отношение к стихосложению таким образом: «Живое слово не обозначает предмета, а свободно выбирает, как бы для жилья, ту или иную предметную значимость. »В данном стихотворении, в отличие от большей части стихов из сборника «Камень», показана причина обращения поэта к античности: он во время бессонницы читает Гомера. В то же время здесь переплетаются несколько ключевых для «Камня» мотивов: речь и молчание, море, античность, любовь. Тема моря, как и тема античности в стихотворении не случайна, и вызвана не только местом рождения стихотворения. Многими критиками отмечено, что Мандельштам предпочитает всем стихиям воду. При этом его предпочтение – не стремительные потоки, падающие с небес или мчащиеся по равнине/горам; его привлекает спокойное и вечное движение: равнинные реки, озера, но чаще – самая грандиозная форма – океан, величественно катящий огромные валы. Тема моря неразрывно связана с темой античности: и то, и другое величественно, грандиозно, спокойно, таинственно. В результате стихотворение, вобрав в себя основные мотивы сборника «Камень», становится одним из итоговых в данном сборнике. При этом оно является и образцом раннего творчества Мандельштама в целом, как по выбору темы, так и по стилю. Для ранних стихов Мандельштама характерно стремление к классической ясности и гармоничности, они отличаются простотой, легкостью, прозрачностью, которые достигаются простыми рифмами, в основном глагольными или грамматическими. При простоте рифм на первый план выходит ритмический рисунок стихотворной строфы. Это характерно для многих поэтов серебряного века. В стихотворениях Мандельштама ритм приобретает смысл, настолько очевидный, что его не осмеливаются игнорировать при переводе его стихов, в отличие от переводов стихотворений многих других, даже классических, авторов. Первое место из стихотворных размеров у Мандельштама занимает ямб, от четырехстопного до шестистопного. Для создания ритмического разнообразия Мандельштам использует прибавление одного безударного слога в рифмующейся строке, что приводит к чередованию женских и мужских рифм. Шестистопные ямбы Мандельштама с обязательной цезурой посредине называют почти идеальным александрийским стихом. Цезура дает Мандельштаму необходимую ему медлительность и негромкую звучность. Данное стихотворение по ритмическому рисунку идеально характерно для Мандельштама: шестистопный ямб с цезурой в середине строки, чередованием мужских и женских окончаний строк и опоясывающей рифмой. За счет цезуры в середине строки шестистопный ямб получается медлительным и растянутым, как в трехсложных размерах. Подобный непринужденный, лишенный поэтической сглаженности ритм создает ощущение свободного прозаического разговора – спокойного размышления вслух.Эстетика стиха роднит Мандельштама с Пастернаком, но отличается большей сдержанностью. Эмоции просматриваются главным образом не через подбор насыщенных эпитетов, а через поступки героев (подобное наблюдается у Ахматовой: полная растерянность героини, сумбур чувств и отрешенность от всего происходящего, кроме собственных мыслей и чувств, передаются через ее действия: «Я на правую руку надела // Перчатку с левой руки»).Последняя строфа стихотворения выводит нас из темы античности в реальность. При этом поэт как бы отстраняет Гомера, возвращаясь в реальность, к шумящему неподалеку морю, поскольку и оно дает поэту подтверждение того, что любовь – основа всего движения на Земле: «И море, и Гомер – все движется любовью. // Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит». То, что сначала Мандельштам мог увидеть только с помощью античных стихов, теперь стало для него близким и в реальности.Образ списка кораблей присутствует во многих литературных и ряде музыкальных произведений, в том числе современности. Так, у Пелевина в рассказе «Греческий вариант» прочтение главным героем гомеровского перечня кораблей характеризует его собранность, усидчивость, интеллект: «Мандельштам только до середины дошел, а Вадим Степанович этот список читал до самого конца». У Бориса Гребенщикова в песне «Вороника на крыльце» список становится аналогом книги Судьбы: «Список кораблей // Никто не прочтет до конца; кому это нужно – // Увидеть там свои имена. » У Мандельштама этот образ послужил выражению основной мысли, проскальзывающей в большинстве его стихов и являющейся квинтэссенцией его опасений и радостей, его отношения к миру, жизни, собственной судьбе: главной движущей силой в мире является любовь.

источник

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *